Это они еще за древнегреческих драматургов не взялись — там такие запрещенные отношения между людьми, что мама не горюй. Прямо хоть отменяй классическую филологию вместе с историей искусств. А историю Древней Греции и Рима должны переписать набело Мединский с Торкуновым и Чубарьяном, чтобы она полностью соответствовала цензурным ограничениям по самой деликатной части.
Русским классикам повезло меньше — они попали под каток закона «О наркотических средствах и психотропных веществах»: с предупредительными лейблами увидели свет на «Литресе» Пушкин, Гоголь, Чехов, полнятся ряды книг в магазинах с предупредительными наклейками и устрашающим изображением плюса в треугольнике... В случае классиков, причем здесь наркотики, тут одна сплошная дискредитация государственной власти и основ самодержавного строя, не считая разжигания всякой ненависти — «плешивый щеголь, враг труда», а также составов посерьезнее — «обнажал цареубийственный кинжал». Гендиректор «Эксмо» Евгений Капьев косвенно высмеял абсурд антипсихотропных поисков, сообщив, что искусственный интеллект нашел пропаганду наркотиков в корне фамилии «Драгунский», а в результате ходит в Следственный комитет по самым страшным обвинениям, пропаганде однополых отношений, которые, надо сказать, каленым железом выжигались из продукции этого гигантского издательства. Одних только приказов и регламентов гендиректора на этот счет было выпущено пять штук — так был напуган рынок после арестов 2025 года. Но машина репрессий — мы это знаем по опыту последних лет — имеет только переднюю передачу. Тут же возникает еще и версия об иностранном финансировании: но самоубийц на уровне столь масштабного издательства нет, а значит, нет и иностранного финансирования. Никакого. Это, кстати, касается, например, и российской экономики, которая испытывает жесточайший инвестиционный голод — прямые иностранные (читай: западные) инвестиции обрушились обвально, а братские азиатские народы их восполнять не собираются, скорее, они и сами претендуют на помощь российских налогоплательщиков...
Беда на книжном рынке и в библиотечном деле: половину наименований профинансировал запрещенный и нежелательный Сорос, спасший российское книгоиздание и гуманитарные науки (государство этим не озаботилось, но как понятно сейчас, лучше бы оно в эту сферу и не лезло), а другая половина обклеена предупреждениями о всякой психотропности. Впрочем, запретить «Вредные советы» Остера, на которых выросло несколько поколений позднесоветских и российских детей (первое издание появилось еще при советской власти, и никто его в то время не отменял), можно разве что под воздействием ядовитой психотропной архаичной идеологии тотального ресентимента и звериной серьезности.
Николай Алексеевич Некрасов в 1860‑е, годы Великих реформ, мечтал о времени, «когда мужик не Блюхера / И не милорда глупого — / Белинского и Гоголя / С базара понесет». Мужик, может, и носил что-то такое в советские годы и отчасти постсоветские, но сейчас все это и особенно, кстати, Герцен, цитаты из которого прекрасным образом характеризуют сегодняшнюю власть, идет вразрез с государственной политикой. Обличение деспотии, бюрократии, глупости, жестокости, невежества, милитаризма — это и есть классическая русская литература, начиненная, если верить сегодняшнему законодательству, «психотропными» веществами. Если мужик что-то захочет вынести, то, скорее, не с базара, и не с книжной ярмарки — их теперь жесточайшим образом цензурируют, отчего они становятся невероятно унылыми и потакающими самым невзыскательным вкусам — а с маркетплейсов, где еще можно найти практически любые книги, включая полузапрещенную литературу.
Существующие в суверенных изолированных пространствах персонажи разных профессий начинают устраивать соревнования между собой, называя их «международными», составляют рейтинги, которые не признаются никем, кроме них самих, вешают друг другу награды по цене консервной банки и объявляют длинные и короткие списки для узкого круга благонадежных. Для самих себя. Такие списки должны быть жизнерадостно традиционалистскими, суверенными, очищенными от запрещенных сюжетов, решительно провластными. Поэтому привилегированная «литература» замуровывается в капсуле Союза писателей, а списки премий, особенно «Большой книги», оказываются неполными без произведений, например, Маргариты Симоньян. Про нее забыли, но после окрика сверху ошибка была поспешно исправлена. Интересно, будет ли она теперь забыта в коротком списке, где фаворитами окажутся все те же «обычные подозреваемые» Прилепин и Шаргунов, видные деятели Союза писателей.
Цензура становится вездесущей. Но она лишь задает импульс. Остальное за нее доделывает самоцензура, когда те же издатели и авторы начинают бояться собственной тени, а также нащупывают конъюнктурные ниши турбо-патриотической «литературы». Но самоцензура, как показывает опыт «Эксмо», не спасает. Как не спасают и личные связи в верхах, и это касается не только книжного рынка, но и любых других сфер, от финансово‑промышленной до дворцово‑политической. Против лома силовиков нет приема. Абсурдность же обвинений и претензий никого не удивляет, а лишь отсылает к антиутопической литературе, и, как бы это банально ни звучало, напрямик к Кафке и Оруэллу.
Узкий круг либеральной интеллигенции читает книги о тоталитарных режимах, включая работы о собственном наследии, память о котором вытравляется так, чтобы не оставалось следов — это теперь «экстремизм». Остается только водрузить Феликса Эдмундовича на старое место, а Соловецкий камень, как советуют многие, взять под арест и унести куда-нибудь подальше, чтобы не мешал чекистам управлять страной. Что же до сферы руководства писательскими, издательскими и читательскими массами, то здесь обнаруживаются совсем уж нехорошие аллюзии. Та самая недобитая интеллигенция запоем читает не «Архипелаг ГУЛАГ» за одну ночь, а, например, научную книгу Яна-Питера Барбиана «Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре». Там тоже есть «списки литературы, подлежащей изъятию», свои писательские организации, откуда вычищают всяких либералов/евреев и принимают благонадежных. Есть и департамент «Противодействия лжи», то есть правде. И чистки библиотек. И представители по «духовному и мировоззренческому воспитанию». И правка энциклопедий. И конфискация «вредной и нежелательной литературы». Мелькает даже популярное у нынешних чистильщиков понятие «деструктивный». Все диктатуры во многом одинаковы, как говорится в литературоведении, «типические герои в типических обстоятельствах». И каждая норовит установить «медиа-диктатуру» (в терминах Барбиана). Это получается совершенно органично и непроизвольно — тоталитарные паттерны и рефлексы самовоспроизводятся, переживая десятилетия и века.
Наш родной сталинский опыт не менее эффектен: например, любимый «почвенниками» и нынешними провластными идеологами Достоевский был в те лучшие годы, столь милые сердцу сегодняшних кремлевских, запрещен. То, как утюжится книжный рынок сейчас, не имеет аналогов в позднесоветской истории: никто «желтые звезды» на Пушкина и Гоголя не клеил, детской литературой занимались профессионалы, а не следственные органы, цензоры были, как правило, образованными людьми и, скорее, помогали цензурируемым, чем давили их.
Фото: BFM-Новосибирск
Все, к чему прикасается власть, из золота превращается в черепки. Однако не так просто разрушить рыночную институцию, у которой есть множество ниш, через которые все равно будет транслироваться талантливое и антидеспотическое. И все равно оно будет проникать в страну и изнутри страны, как это уже бывало с «самиздатом» и «тамиздатом». И все равно люди будут читать то, что они хотят читать, а не навязываемую им вымученную «суверенную» литературу. Подлое, доносительское, устраняющее конкуренцию вокруг себя, оно же ведь всегда и бездарное. А когда талантливый человек становится государственным идеологом и его насаждают, как картошку при Екатерине, он теряет свой дар — это закон социальной природы. Чтение Пушкина, Гоголя, Толстого, Чехова запретить не смогут, ибо это то, что «они» называют «культурным кодом», как впрочем, и Грибоедова или даже Салтыкова-Щедрина. Но лучше бы им не погружать нацию в чтение классиков. А то ведь можно прочитать про себя самих такое, как у Герцена:
«...Россия начинается с императора и идет от жандарма до жандарма, от чиновника до чиновника, до последнего полицейского в самом отдаленном закоулке империи. Каждая ступень этой лестницы приобретает, как в дантовских bolgi <рвах>, новую силу зла, новую степень разврата и жестокости...»
Они все так и остались фамусовыми из той самой русской литературы, опозоренной ими: «Уж коли зло пресечь: забрать все книги бы да сжечь». Оставив, разумеется, только свои произведения из длинных и коротких списков.
* Андрея Колесникова Минюст РФ считает «иностранным агентом».