Майкл Кофман. Фото: Center for Strategic and International Studies (CSIS)
Евгения Альбац*: Российско-украинская война длится уже дольше, чем война СССР с нацистской Германией. Это трудно понять. Почему агрессия продолжается? Каковы шансы, что Путин победит? Может ли Европа позволить этому случиться? Каковы реалии на линии фронта? Согласятся ли украинские военные на мирное соглашение, предполагающее потерю территорий?
Прогрызание фронта
Майкл Кофман: Начнем с того, что в 2025 году Украина справилась лучше, чем ожидалось. Российские войска захватили больше территории, чем в 2024 году, и вытеснили украинских военных из Курской области, но они продвигались очень медленно по тем направлениям, которые считали приоритетными. И многие территории, которые они захватили, имели относительно низкую ценность, то есть они не взяли никаких крупных городов. Безвозвратные потери российской армии (это люди, которые убиты или серьезно ранены, так что не могут вернуться к боевой службе) значительно выросли в прошлом году, Россия заплатила очень высокую цену за территории, которые получила. Российские успехи были очень постепенными, были тактические продвижения, но на самом деле никаких оперативно значимых прорывов.
В 2024 году, после битвы за Авдеевку, российские военные решили сосредоточиться на ведении боя в основном с использованием штурмовых пехотных отрядов, все более мелкими группами, используя их как расходную штурмовую силу, которую они могли восстанавливать. Они наладили конвейер из новых контрактников, нанимали много людей ежемесячно, давая им в среднем около двух недель подготовки, а затем отправляли их в штурмовые подразделения. Причиной этого было отчасти низкое качество сил, низкая общая подготовка войск, из-за чего российской армии было действительно трудно проводить более масштабные механизированные штурмы.
Они потеряли лучшую часть своих сил в 2022 году и не имели времени на восстановление. Они с трудом преодолевали традиционную подготовленную оборону — траншеи, противотанковые заграждения, минные поля, поддерживаемые массированным высокоточным огнем. К осени 2023 года боевое пространство начали закрывать дроны, и технике стало очень трудно добиваться какого-либо прорыва или приближаться к линии фронта ближе чем на 5 километров. И с 2023 года эта зона постоянно расширялась, сегодня она доходит местами до 20–25 километров. И поэтому российские военные сосредоточились на попытках «прогрызть» себе путь вперед. Я называю это негативной адаптацией, по сути — концентрацией на мелочах.
Они не могли проводить крупномасштабные боевые операции, поэтому проводили множество мелкомасштабных боевых операций каждый день с большим количеством пехотных подразделений по очень широкому фронту в 1200 километров. Преимуществом этого российского подхода было то, что они могли поддерживать этот темп наступления большую часть года, практически с конца февраля вплоть до декабря.
БПЛА стали основной формой огневой поддержки, лучшим и более эффективным способом сдерживать любые российские продвижения
Обычно январь-февраль — это не оперативная пауза, а более медленный темп боевых операций, но они наступают большую часть года, потому что они «прогрызают» фронт, и это наступление очень трудно истощить. Но и недостатки обширны. Мы видим, как мало им удавалось достичь за последние два года.
Украина успешно адаптировалась к этому подходу в 2024 году, сосредоточившись на подразделениях дронов. Изначально — чтобы компенсировать нехватку артиллерийских снарядов и живой силы, но затем они перешли к использованию дронов и подразделений БПЛА как основной формы огневой поддержки, как лучшего способа лишить русских возможности маневрировать на поле боя и как гораздо лучшего и более эффективного способа сдерживания любых российских продвижений. И это использовалось в сочетании с минами и традиционной артиллерией. То есть дело не только в дронах. Но дроны сейчас ответственны за 70, 80 и более процентов потерь противника, они позволили украинским военным создать очень эффективную зону поражения вокруг своих позиций.
Штурм малыми силами
Российское продвижение довольно сильно замедлилось зимой 2024 года при переходе к 2025 году. И начиная с 2025 года мы видим, как российские военные пытаются адаптироваться к этим событиям тремя способами. Во‑первых, они создали свою собственную наступательную линию дронов, отчасти переняв идею у украинской обороны. Они развернули элитные формирования дронов Центра беспилотных технологий «Рубикон», а также ряд элитных рот БПЛА для поддержки своих подразделений, опять же перенимая некоторые идеи у элитных украинских подразделений дронов. Они начали фокусироваться на украинских подразделениях дронов гораздо больше, чем на украинской пехоте, и в течение 2025 года значительно сократили преимущество Украины в применении дронов.
Второе — русские переключились на тактику инфильтрации (просачивания). Если 2024 год был в значительной степени годом отказа от крупномасштабных механизированных штурмов и перехода к множеству пехотных штурмовых групп, то к 2025 году мы видим, что использование техники в целом, любой механизированной техники, резко сократилось. И от штурмовой пехоты они перешли к тому, что теперь основной фокус — это инфильтрация, проникновение небольших групп пехоты, по 2–3 человека, на украинские позиции. Эти группы даже не пытаются атаковать украинскую пехоту. Они пытаются просто пройти сквозь нее, обойти, чтобы попасть к ним в тыл, накопиться в тылу, а затем атаковать подразделения поддержки и сместить украинские передовые позиции.
Евгения Альбац: И они попадают туда незамеченными? Украинцы их не видят?
Майкл Кофман: Я бы сказал, что процентов 70 из них не доходят. Однако если вы возьмете взвод и разделите его на группы по два человека, вы получите 15 групп. И если хотя бы 20–30 процентов из них дойдут до рубежа украинской обороны, это уже несколько человек. А следом будет отправлен еще один взвод, с такими же потерями, но так в зоне накапливается группа солдат противника, которая может создать проблемы украинской обороне, у которой не всегда есть возможности для контратаки. Да, проходит небольшой процент штурмовиков. Но проблема в том, что штурмы происходят непрерывно. И пока подразделение пытается разобраться с одной атакой, уже идет следующая, и какое-то количество наступающих просачивается. Летом это намного проще, есть укрытие на местности, есть деревья. Все нагревается, поэтому очень трудно увидеть что-либо через тепловизор. Российские войска используют тепловые накидки, тепловые плащи, чтобы в некоторых случаях защититься от тепловизионного наблюдения.
Зимой тактика инфильтрации работает намного сложнее. Зимой негде спрятаться, в том числе от тепловизора. Для подразделений дронов недостаток зимы в том, что зимой погода намного хуже, условия для работы дронов плохие. Но в целом пехоте намного сложнее наступать зимой. Тем не менее, не нужно много людей, чтобы создать проблему.
Дроны сделали очень трудным выживание на поле боя, стало почти невозможно вытащить с поля боя раненых. Так что структура потерь значительно изменилась
Евгения Альбац: Те, кто не проходит — они убиты, ранены или просто отступают?
Майкл Кофман: На данном этапе войны шансы, что вы будете убиты в бою во время штурма, невероятно высоки, потому что дроны делают невозможной эвакуацию раненых. Начало войны определялось артиллерией, обе армии — традиционные артиллерийские армии, они наследницы советской армии, которая была артиллерийской армией. Артиллерия наносит много ранений, в ранние периоды этой войны раненых было значительно больше, чем убитых. На данном же этапе войны цифры потерь выглядят совсем иначе для обеих сторон, но особенно для России. Сейчас количество убитых очень высокое, соотношение серьезно раненых, безвозвратных потерь, также почти один к одному. И гораздо меньшее число легкораненых. Почему? Потому что дроны сделали очень трудным выживание на поле боя для кого бы то ни было, и почти невозможно кого-то вытащить с поля боя. Так что структура потерь значительно изменилась в том смысле, что среди российских войск гораздо более высокий процент убитых, а число серьезно раненых почти равно числу убитых.
Российские военные также пытались дополнить атаки легкомоторными штурмами на мотоциклах и багги вместо традиционных механизированных штурмов. Мы видели много этого в течение 2025 года. В некоторых местах это действительно показало немного лучшие результаты, чем традиционные бронетанковые штурмы, но не сыграло такой уж большой роли.
Что еще изменилось в 2025 году: была значительная концентрация ударов планирующими бомбами, более эффективное их использование для поддержки российских атак, а также устойчивый технологический сдвиг в том, как используются большие дроны-камикадзе «Шахед» (русские называют их версию «Герань»). Они используются в больших количествах против украинской инфраструктуры, но не все знают, что в 2025 году они все чаще использовались против целей на линии фронта, на передовой. Недавно мы видели, как они ударили по украинскому пассажирскому поезду. Но на самом деле это не новость, они начали бить по пассажирским поездам в Чернигове в прошлом году и возле Сум. То есть на определенных дистанциях эти дроны способны поражать движущиеся объекты, а не только бить по зданиям или инфраструктуре. Совсем недавно мы видели, как они ударили по установке HIMARS, когда та была в движении.
Динамика поля боя в Украине определяется «пористыми» линиями обороны. Это означает, что на передовой больше нет сплошной линии фронта. Если вы представляете себе Первую мировую войну, где люди стоят плечом к плечу в траншеях — этого больше не существует. Поле боя слишком смертоносно, чтобы кто-то мог так стоять. Вместо этого есть небольшие позиции с тремя-четырьмя бойцами на каждой, а между ними — сотни метров открытого пространства, где никого нет. Снабжение этих позиций осуществляется также с помощью дронов. Никто не может подъехать к этим позициям на машине, и даже пешком туда добраться очень трудно. И если вы потеряете связь с позицией, вы можете даже не узнать, что она захвачена противником. Часто единственный способ узнать, где находятся русские — это когда ваши дроны летят и вдруг теряют связь, потому что натыкаются на новую российскую систему радиоэлектронной борьбы (РЭБ), которую те притащили с собой.
Так что на самом деле очень трудно понять, где проходит линия фронта, потому что это не линия. Это серия аванпостов. Мы называем это системой пикетов. Между пикетами — огромные разрывы. И русские просачиваются через эти разрывы. Именно так они часто заходят в тыл украинским позициям. Эта серая зона, зона неопределенности, очень велика. Например, карта DeepState может показывать, что Россия контролирует ту или иную территорию, но на самом деле никакого контроля нет, просто несколько парней сидят в подвале в этой зоне. Я приведу пример: Купянск. Недавно русские вошли в Купянск, две колонны прорвались в город. Но они не контролировали Купянск. Они просто загнали штурмовиков в подвалы в промышленной зоне. И украинцы потратили недели, выбивая их оттуда. Пока противник сидит в подвалах, вы не можете сказать, что контролируете город, но и они его не контролируют. При этом серая зона расширяется. Это делает войну очень хаотичной и очень трудной для управления.
Война дронов
2025 год — это битва за инициативу. Россия пыталась удержать инициативу любой ценой. Они жертвовали огромным количеством людей и техники, чтобы не дать Украине перехватить инициативу или начать собственные наступательные операции. И в какой-то степени им это удалось. Украина провела большую часть года в обороне, за исключением Курской операции.
Другой важный тренд 2025 года — это массовое появление наземных дронов (UGV — Unmanned Ground Vehicles). В основном их используют для логистики: подвоза боеприпасов на передовые позиции и эвакуации раненых. Потому что посылать людей для этого слишком опасно. Причем использовать роботов начали обе стороны. Можно сказать, что это начало войны роботов на земле, хотя мы пока находимся на ранней стадии этого.
Я думаю, что 2025 год был годом, когда Россия сократила технологический разрыв. В 2024 году у Украины было явное преимущество в дронах и РЭБ. В 2025 году Россия, используя свои промышленные масштабы и помощь Китая, смогла догнать Украину во многих аспектах. У них теперь паритет в воздухе по дронам, и у России есть преимущество в количестве артиллерии и живой силы. Но это преимущество не является решающим. Оно позволяет им медленно ползти вперед, но не позволяет совершать прорывы. И это подводит нас к вопросу о ресурсах и перспективах на 2026 год.
Евгения Альбац: Вы говорите о нехватке людей у Украины. Но мы слышим, что Россия набирает 30 тысяч, 35 тысяч человек в месяц. Путин подписал указ об увеличении армии еще на 180 тысяч человек. Означает ли это, что у России есть бесконечный ресурс людей, а у Украины — нет?
Люди понимают, что их отправляют в один конец. Контракт больше не воспринимается как способ заработать деньги, он воспринимается как смертный приговор
Майкл Кофман: Живая сила — это, наверное, самый обсуждаемый вопрос. В 2024 и 2025 годах Россия действительно набирала около 30 тысяч человек в месяц. Это позволяло им покрывать потери и даже немного наращивать численность войск в Украине. Но к концу 2025 года мы начали видеть серьезные признаки того, что эта система дает сбои.
Во‑первых, качество новобранцев падает. Средний возраст российского солдата сейчас — около 38–40 лет. Это старая армия. Физически им трудно выполнять задачи пехоты, особенно штурмовые задачи, требующие выносливости. Во‑вторых, бонусы за подписание контракта растут экспоненциально. В некоторых регионах они достигли 2–3 миллионов рублей только за подписание. Это говорит о том, что желающих становится все меньше, и цену приходится постоянно повышать.
В‑третьих, потери растут быстрее, чем набор. В последние месяцы 2025 года российские потери превышали 35–40 тысяч человек в месяц убитыми и ранеными. Это означает, что они больше не могут компенсировать потери простым набором. Они начинают «проедать» саму армию.
И мы видим рост дезертирства. Моральный дух падает. Люди понимают, что их отправляют в один конец. Контракт больше не воспринимается как способ заработать деньги, он воспринимается как смертный приговор. Так что, отвечая на ваш вопрос, скажу: у России нет бесконечного количества людей. И 2026 год станет годом, когда кризис живой силы в России станет очевидным. Путину придется либо объявлять новую мобилизацию, чего он отчаянно пытается избежать, либо резко сокращать наступательные операции.
Теперь о политических целях. Почему Путин так вцепился в Донбасс? Почему они тратят тысячи жизней на захват маленьких разрушенных городов вроде Угледара или Покровска? С военной точки зрения эти города уже не имеют того стратегического значения, которое им приписывают. Они разрушены. Там нет инфраструктуры.
Но для Путина это символические цели. Ему нужно показать «победу» внутренней аудитории. Ему нужно сказать: «Мы освободили ДНР». Даже если от ДНР остались одни руины. Это политическая война, а не военная стратегия. И это создает разрыв между военными реалиями и политическими задачами. Генералы вынуждены гнать людей на убой ради захвата точки на карте, которая не дает никакого оперативного преимущества, просто чтобы отчитаться перед Кремлем.
Это ведет к истощению техники. Россия воюет запасами Советского Союза. Это огромные запасы, но они конечны. В 2024 и 2025 годах они теряли технику с ужасающей скоростью. По нашим оценкам, танков и боевых бронированных машин они потеряли больше, чем произвели. Новое производство покрывает, может быть, 15–20% потерь. Остальное — это восстановление со складов хранения. Но склады пустеют, хорошая техника закончилась давно. Сейчас они достают танки Т‑62, Т‑55, старые БТР‑50. К концу 2026 года Россия столкнется с острым дефицитом бронетехники.
Означает ли это, что они проиграют? Нет. Как я уже говорил, война стала пехотно-артиллерийской. Танки играют вспомогательную роль — как мобильная артиллерия, стреляющая с закрытых позиций. Штурмы проводятся пехотой. Так что дефицит танков не остановит войну, но он сделает российскую армию гораздо менее мобильной и менее защищенной. Это окончательно превратит вооруженные силы России в армию начала XX века, но с дронами.
Давайте посмотрим на цену захватов. В 2025 году Россия захватила примерно на 16% больше территории, чем в 2024‑м. Но цена, которую они заплатили за каждый квадратный километр, выросла в разы. Соотношение потерь к захваченной территории становится катастрофическим для эффективности армии.
И еще одна проблема — это ложь. Система отчетности в российской армии сломана. Командиры на местах боятся докладывать о неудачах. Они докладывают, что взяли село, когда они его не взяли. Высшее командование отправляет подкрепления в это «взятое» село, и эти подкрепления уничтожаются на марше или в засаде, потому что село на самом деле под контролем украинцев. Мы видели это много раз. Это называется «синдром виртуальных побед». Это приводит к огромным бессмысленным потерям. И пока эта «культура лжи» сохраняется, эффективность российской армии будет страдать, несмотря на численное преимущество.
Проблемы Украины
Евгения Альбац: Российская армия пусть медленно, но продолжает продвигаться. Почему не удается остановить наступление?
Майкл Кофман: Главная проблема Украины сейчас — это СОЧ, самовольное оставление части. Многие мобилизованные просто не доходят от учебных центров до реальных боевых подразделений. В итоге эффективная боевая численность украинской армии, развернутой на фронте, в прошлом году медленно сокращалась. То есть пополнение, которое они получают, недостаточно для поддержания сил. Расширяются силы беспилотных систем, но во многом за счет рекрутинга изнутри самой армии, а не за счет новых людей извне.
Это начинает работать как каннибализм: если я иду в пехотное подразделение, чтобы набрать людей в свое подразделение дронов, то кем будет воевать это пехотное подразделение? Очень мало подразделений, доступных для ротации. И самая большая проблема Украины — это острая нехватка оперативных резервов.
Это привело к тому, что военные уже некоторое время практикуют подход «тушения пожаров». Это означает, что когда российские войска наступают на одном участке фронта, лучшие украинские подразделения — штурмовые бригады, лучшие дроноводы, десантники — отправляются туда, чтобы стабилизировать ситуацию. Но пока они стабилизируют этот участок, два других участка фронта «загораются». И это становится проблемой, потому что для них нет резервов. У подразделений, которые стоят там, нет никого за спиной.
Например, мы видели, как Украина контратаковала под Покровском, чтобы удержать его осенью, потому что не хотела политических последствий в разгар переговоров. Никто не хотел открыть газету с заголовком «Покровск пал». Мы понимаем, что иногда речь идет о тактической значимости, а иногда о широкой политической значимости любой битвы.
Но пока занимались Покровском, возникли проблемы на других участках. Русские быстро продвинулись к Курахово, а к концу года и к Северску. Я не скажу, что Северск «оставлен», но украинские силы оттуда по сути отходят. Это общая проблема нехватки резервов: если украинские силы фокусируются на одной битве, сил просто не хватает, чтобы стабилизировать другие участки фронта.
И большая проблема в том, что подготовленные оборонительные линии уже не так важны, как раньше. Отчасти потому, что они не заполнены людьми, а отчасти потому, что сейчас от традиционной обороны людьми в окопах перешли к зонной обороне дронами. Поэтому многие наблюдаемые линии обороны менее полезны как ориентир для того, как будет идти бой.
Причина, по которой я говорю об этом: Покровск (Красноармейск, как его называют россияне) политически очень важен. Но я скептически отношусь к «крепости Покровск». Эта линия имела смысл с 2014 по, может быть, 2024 год. Причина, по которой Покровск остается важным, в том, что российские войска так сфокусированы на его взятии. Покровск — ключевая территория не потому, что там есть какие-то волшебные укрепления. И не потому, что это единственное место, где окопы заполнены людьми. Это не так. Или что это какая-то господствующая высота — Покровск не на высотах. Это не выглядит так, как будто если вы возьмете Покровск, то у вас будет доступ ко всему остальному.
Что делает Покровск значимым, помимо политической важности и того, что за него бьются много лет, — это то, насколько он урбанизирован. Там гораздо легче сковывать российские войска из-за возможности закрепить оборону в застройке. Но даже для меня это становится не таким убедительным аргументом, учитывая, как тактически изменилась война.
Так что это важный участок местности, но я не верю в идею, что если русские возьмут Покровск, то вся остальная Украина станет уязвимой.
Вызов для Украины к 2026 году растет: если они сосредоточатся на контрмерах и обороне Донецкой области, это приведет к росту российских успехов в Днепропетровской и Запорожской областях
Евгения Альбац: Вы говорите, что весь смысл для украинцев сражаться за Донбасс, за Донецкую область — это сковывать там силы? Чтобы у Путина не было сил оккупировать Запорожье, или Херсон (сам город), или Харьков. Я правильно понимаю?
Майкл Кофман: Во‑первых, украинские силы в принципе сражаются за каждый клочок земли. В Украине, чтобы отступить с любой позиции, нужно одобрение высшего командования. Поэтому проводить маневренную мобильную оборону очень сложно, и политика такова — драться за каждый метр, особенно за города.
Главная причина борьбы за Покровск, я думаю, во‑первых, в том, что он политически важен и символичен, и потому что Путин так хочет его захватить. Во‑вторых, Покровск гораздо более урбанизирован, чем другие районы. И если Россия сфокусирована на его взятии, это будет для них самой тяжелой битвой.
Евгения Альбац: Российские войска очень близко к Харькову, всего в 40 км от границы. И была попытка взять под контроль Харьков, верно?
Майкл Кофман: Да, это был провал их летнего наступления в 2024 году. Была попытка продвинуться с обеих сторон к Харькову. Мы видим, что российская армия не в состоянии брать такие крупные города, как Харьков или Запорожье. Но опасность в том, что в течение прошлого года, пока они были скованы в Донецкой области, они довольно сильно продвинулись на юге. И вызов для Украины к 2026 году растет: если они сосредоточатся на контрмерах и обороне Донецкой области, это приведет к росту российских успехов в Днепропетровской и Запорожской областях. А Днепр и Запорожье экономически очень важны. Это всё еще живые регионы, здесь находится значительная часть украинской индустрии и населения. Российские войска находятся не так уж далеко от Запорожья.
Евгения Альбац: Сколько километров?
Майкл Кофман: Смотря откуда считать, но во многих местах может быть 30 с небольшим. Если подойти еще ближе, можно начать доставать до окраин города дронами и артиллерией. От Павлограда русские войска примерно в 75 км, это еще приличное расстояние. Но это вызов: если война продлится еще год, Украине будет трудно найти силы, чтобы сдерживать любое российское продвижение к Днепру и при этом держать все остальное. Хотя они довольно хорошо держали границу вдоль Оскола.
Кратко о кампании ударов. Обе стороны провели 2025 год, пытаясь подавить оборонное производство друг друга. Половина российских ударов большую часть года была направлена на украинский ВПК. Но осенью они переключили многие удары на энергетическую инфраструктуру. Фокус ударов — генерация, особенно газовая, которая важна для отопления домов, и фрагментация электросетей.
Российские удары нацелены на краткосрочную перспективу — максимизировать боль в Украине. Эта зима намного холоднее двух предыдущих. Прошлые две были аномально теплыми, я это знаю, так как бываю там каждый февраль. В этом феврале тепло не будет.
И вы видите последствия: масштабные отключения в больших городах. Люди сидят без света, иногда без горячей воды днями. Это большая проблема для населения, но также и для оборонного производства. Оборонке необходимо электричество, без него ничего не произведешь. Генераторы не могут работать вечно.
Украинские удары более ориентированы на среднесрочную перспективу. Они нацелены на способность российского государства зарабатывать на экспорте энергоносителей. Они бьют по ключевым узлам производства и экспортной инфраструктуре (НПЗ, нефтебазы). Идея в том, что если сложить стагнирующую российскую экономику, низкие цены на нефть, санкции и растущие проблемы с теневым флотом (физической отгрузкой нефти), России приходится давать покупателям большие скидки. Это не повлияет на способность России вести войну в краткосрочной перспективе (3–5 месяцев). Но расчет на то, что к концу 2026 года это станет значимым фактором. Для меня это довольно здравая теория — постепенное экономическое удушение способности России поддерживать войну.
В конце прошлого года в Черном море расширилась кампания ударов по российскому теневому флоту, а Россия била по украинским портам. Старое понимание 2023 года «не трогать коммерческие суда» рухнуло. Теперь мы видим неограниченную морскую войну против коммерческого судоходства.
Как считать потери
Евгения Альбац: Недавние отчеты говорят, что к настоящему времени российские безвозвратные потери составляют около 1,2 миллиона человек, а украинские — около 800 тысяч. Что вы думаете об этом?
Майкл Кофман: Это общие потери, а не безвозвратные. Общие потери — это убитые, раненые и пропавшие без вести. Но это бесполезная цифра, потому что она легко раздувается. Разные страны считают по-разному. Для меня важный показатель — безвозвратные потери, убитые и тяжелораненые, которые не вернутся в строй. Вероятно, с российской стороны это не 1,2 миллиона, но всё же очень большое число.
Евгения Альбац: Более 1 миллиона или менее?
Майкл Кофман: Я бы солгал, если бы назвал точную цифру. Потери всегда даются в диапазоне. Само российское государство не знает точной цифры. Диапазон для оценки безвозвратных потерь России — от 800 тысяч до миллиона. Что касается убитых в бою, для России, я думаю, справедливый диапазон — от 350 до 450 тысяч человек. Это очень много. Это больше убитых, чем в любой войне России и СССР после Второй мировой вместе взятых.
Рискну предположить, что у Украины другая структура потерь: гораздо больше раненых по отношению к убитым. У России — гораздо больше убитых и тяжелораненых. Причины следующие. Россия наступает, атакующая сторона несет большие потери. Атакующая сторона не может эвакуировать своих раненых (больше безвозвратных потерь). Российская полевая медицина показала себя довольно плохо. Россия использует «расходные» штурмовые отряды (зэки, мобилизованные из ЛДНР), эвакуацией которых никто особо не озабочен.
Цифра 1,2 миллиона пришла из отчета CSIS (The Centre for Strategic and International Studies), и они давали соотношение российских потерь к украинским — 2,5 к 1. Я думаю, что разумное соотношение — 2,5:1 или 3:1.
Евгения Альбац: То есть украинских потерь около 600 тысяч?
Майкл Кофман: Я думаю, убитых и тяжелораненых с украинской стороны меньше. Но это все равно значительное число. Нужно помнить, что население России в 5 раз больше. Однако обе стороны испытывают проблемы с людьми. У России на бумаге больше людей, но в России почти нет безработицы (2,5%) и огромный дефицит рабочей силы. Государству приходится платить огромные деньги, чтобы нанять людей.
Итог: в абсолютных цифрах у Украины потерь значительно меньше. В относительных — у России потери больше. Но для Украины ее потери очень чувствительны. И как я говорил, не менее большая проблема — это дезертирство.
Евгения Альбац: В 2023 и 2024 годах многие эксперты предсказывали, что у Путина закончится оружие. Были отчеты, что советские запасы у них закончатся к сентябрю 2025 года. Что у них не будет чипов для ракет. Однако мы видим, что у Путина достаточно ракет, чтобы бомбить украинские города каждую ночь. Откуда он их берет?
Майкл Кофман: Россия действительно понесла огромные потери в технике. Но они развернули мощности по ремонту и восстановлению техники со складов. Новое производство — это малый процент (15–20%), остальное — восстановление старого. Склады не бесконечны, но они еще не пусты.
Производство российских ракет во многих категориях выросло в три раза и более по сравнению с 2022 годом. Почему? Потому что у них есть доступ к компонентам из Китая и через Китай. Страны Центральной Азии стали крупными хабами реэкспорта западных технологий. Если импорт немецких товаров в Кыргызстан вырос в 10 раз, вы должны верить либо в промышленный бум в Кыргызстане, либо в то, что они перепродают это России. Я верю во второе.
Чипы сдержать санкциями гораздо труднее. Санкции лишь удорожают и замедляют процесс. Легко перекрыть доступ к узкоспециализированным военным чипам (например, для космоса). Но большинство военных технологий — это чипы двойного назначения, коммерческие технологии. Пытаться запретить их экспорт — это как пытаться запретить распространение колеса.
Главная проблема — отсутствие принудительного исполнения санкций. Санкции не работают без механизмов контроля.
И последнее: Китай. Китайская экономика подставила плечо России. Без Китая Россия не смогла бы поддерживать эту войну. Вся война дронов и РЭБ (с обеих сторон, кстати) держится на китайских компонентах, модулях и микросхемах. Они как конструктор лего, из которого собирают все оружие.
Кто победит в войне?
Евгения Альбац: Правильно ли я вас поняла, что ни одна из сторон — ни Россия, ни Украина, ни Путин, ни Зеленский — не могут выиграть эту войну? Когда президент Трамп говорит, что у президента Зеленского нет козырей, я полагаю, он имеет в виду, что Путин выиграет эту войну, верно? А каков ваш взгляд? Может ли Путин выиграть войну?
Майкл Кофман: Что мы подразумеваем под победой? Если посмотреть на политические цели России, с которыми она начала эту войну — установить пророссийский режим в Киеве и оккупировать большую часть Украины, — ясно, что не только эта операция провалилась, но у России нет и перспектив достичь военных целей.
Если периодизировать эту войну не по военным фазам, а глобально, то вы смотрите на две войны. Есть первые 30 дней — попытка российского блицкрига, чтобы установить пророссийский режим, которая провалилась. И есть вся остальная война.
И остальная война на самом деле уже не о том, будет ли Украина независимым суверенным государством или нацией с национальной идентичностью. Этот вопрос почти однозначно решен в первые 30 дней, Россия провалила это вторжение. Вопрос сейчас в том, какими будут границы этого государства. Будет ли оно экономически жизнеспособным? Каковы будут потери и последствия этой войны для Украины? Сохранит ли Украина возможность интеграции с Западом или ей навяжут мир, который закроет этот путь?
Я уверен, что большая часть Украины не живет в тех 25% Донбасса, о которых идет речь. Что бы ни случилось в 2026 году, исход войны не будет решаться тем, кто контролирует следующие 20 километров этой линии фронта. Эта война не только за территорию Донбасса. Даже если смотреть на минимальные военные цели, я крайне скептичен, что Россия сможет их достичь. И исторически никто не сочтет, что цена стоила того. Я думаю, исторически это будет рассматриваться как поражение России и стратегический провал, хотя история еще не написана.
Теперь об Украине. Ясно, что Украина хочет достичь своих максимальных целей — восстановить территориальный контроль. Мечта, которая была в 2022 году, особенно после харьковского и херсонского наступлений... Тогда казалось, что удастся отбросить российские войска хотя бы к линиям февраля 2022 года.
Возможно, тогда это было иллюзорно, но импульс был на стороне Украины, а Россия боролась со структурным дефицитом людей. Так что максимальные цели войны могут быть не достигнуты. Но есть хороший шанс, что Украина выйдет из этого как суверенное независимое государство. Да, она будет экономически зависеть от Запада долгое время, но скорее всего будет экономически жизнеспособной. Если посмотреть на худшие сценарии февраля 2022 года, они не сбудутся.
Теперь часть, которая вам не понравится. Мы не знаем, кто выиграет войну, и как она закончится, потому что это требует исторической перспективы. Нам нужно время после войны, чтобы оглянуться назад и судить в контексте.
Допустим, завтра будет прекращение огня. Украина получает реальные гарантии безопасности, Россия не начинает третью войну, Украина получает значительные экономические инвестиции. Это одно будущее. Другой вариант: прекращение огня, Украина отступает от Днепра, а через год Россия начинает третью войну и захватывает еще больше территории. У вас будут разные суждения о том, как закончилась эта война, в зависимости от того, что произошло потом.
Пример Корейской войны. Изначально в США считали, что мы справились плохо, почти как поражение. Много лет спустя мы видим, что справились гораздо лучше, чем думали. Сегодня Корейская война видится совсем иначе.
Я думаю, Украина в конечном итоге справится гораздо лучше, чем ожидалось. И определенно лучше, чем Россия. Я думаю, эта война отбросит Россию назад на очень долгое время. Последствия будут катастрофическими — экономически, демографически.
Украинское общество устало и хочет конца войны, но не любой ценой. Военная позиция Украины не так уж хрупка. 2025 год был тяжелым, но катастрофы не случилось. Украина не в том положении, чтобы принимать любую сделку
Евгения Альбац: Майкл, в мирных переговорах президент Зеленский слегка изменил риторику. Он больше не говорит о гарантиях безопасности так часто, но настаивает, что вопрос оккупированных территорий все еще не решен. Какие гарантии безопасности вы считаете необходимыми? О чем речь?
Майкл Кофман: Гарантии безопасности — это пакет из нескольких вещей. Финансовые обязательства по содержанию украинской армии. Обязательства продолжать вооружать Украину. Европейские силы (британцы, французы), которые могут иметь наземный компонент (вероятно, на западе Украины) и воздушный компонент. Отдельная гарантия от США, которая, в идеале, должна быть чем-то большим, чем просто указ Трампа.
Но проблема с обязательствами в том, что государства не будут связывать себя конкретными военными действиями. Даже статья 5 НАТО говорит, что государства обязаны оказать помощь, но не говорит, что именно они должны делать. Она оставляет это открытым. Поэтому гарантия США, вероятно, будет балансом между чем-то надежным, но достаточно гибким, чтобы США могли на это пойти.
Также обсуждаются мониторинговые миссии для прекращения огня. Я не уверен, что американские солдаты будут присутствовать на земле, администрация Трампа, кажется, против, но их позиция меняется.
Евгения Альбац: Ожидаете ли вы, что украинские военные и общество примут сделку, требующую отказаться от Донбасса и принять замороженный конфликт по текущей линии фронта?
Майкл Кофман: Если будет национальный референдум — а я подозреваю, что Зеленский попытается сделать именно так, потому что я глубоко сомневаюсь, что он подпишет такую сделку сам... Я думаю, у него два варианта, и референдум — это способ получить легитимное решение. Примут ли это? У меня нет ответа. Украинское общество устало и хочет конца войны, но не любой ценой. Военная позиция Украины не так уж хрупка. 2025 год был тяжелым, но катастрофы не случилось. Украина не в том положении, чтобы принимать любую сделку или отчаянно нуждаться в перемирии прямо сейчас.
В прошлом году произошло сближение позиций, катализатором которого стали усилия Трампа. Украина сузила свои требования ближе к военным реалиям. Европа тоже. Но есть одна сторона, которая не сузила свои позиции вообще, — это Москва. Россия продолжает вести переговоры, основываясь на желаемых успехах, а не на реальных достижениях на поле боя.
Евгения Альбац: Есть две школы мысли о мотивах Путина. Одна говорит, что перемирие нужно ему только для перевооружения, и настоящий мир возможен только при смене режима. Другая — что военная экономика загнала его в угол, он теряет влияние (Сирия, Венесуэла) и отчаянно хочет передышки. Что вы думаете?
Майкл Кофман: Мне не нравится ни то, ни другое. Насчет смены режима: Россия — это не страна одного человека с пультом управления. Элиты, которые придут за ним, будут из того же стратегического сообщества, из КГБ. Я не верю в фантастические решения, что со сменой лидера все проблемы исчезнут. Для меня это война за советское наследство. Распад СССР не закончился в 90‑х, он продолжается сейчас.
Насчет того, что Россия слабеет и Путин хочет остановиться: если бы Путин был разумным человеком с твердой оценкой затрат и выгод, он бы не начал эту войну. Или закончил бы ее через 30 дней после провала вторжения. Мы бы не были на пятом году войны.
Экономическая ситуация станет фактором со временем, но Путин убежден, что Россия медленно побеждает, даже если это не так.
И последнее: российским военным не нужна война, чтобы получать ресурсы. Они уже захватили бюджет. 40% госрасходов идет на оборону, программа перевооружения Белоусова зафиксирована на годы вперед. Война или мир — они получат свои деньги. Более того, российской экономике нужны оборонные расходы для поддержания роста. При нынешнем уровне производства они восстановятся быстрее, чем мы думали — за 5–7 лет.
Для стран Балтии, у которых армия — это две бригады, даже небольшое восстановление России — это экзистенциальная угроза уже на следующий день после конца войны.
Справка
Майкл Кофман — признанный авторитет в военной аналитике, специалист по российской армии и российско-украинской войне. Помимо работы в Фонде Карнеги, Кофман является пишущим редактором в War on the Rocks, ведет подкаст Russia Contingency, посвященный российской армии и российско-украинской войне. Ранее работал научным сотрудником и руководителем программ в Национальном университете обороны США, а также проходил стажировки в Институте современной войны в Вест-Пойнте, Центре новой американской безопасности и Центре Вудро Вильсона.
Видеоверсия
* Евгения Альбац в РФ объявлена «иностранным агентом».